tomasmorr (tomas_morr) wrote,
tomasmorr
tomas_morr

Categories:

Разделение труда в экономике: естественное и технологическое


Олег Григорьев, лекции.


Лекция первая.

О разделении труда.

Речь в курсе лекций пойдет о новом теоретическом подходе в экономике, который достаточно долго вынашивался и вызревал. В рамках данного подхода был предсказан экономический кризис наших дней, было заранее хорошо описано, что и как именно будет происходить. Те оценки и прогнозы, которые я делал в ходе кризиса относительно его глубины, длительности, перспектив, полностью подтвердились. Так что сегодня я с определенной долей уверенности могу говорить о том, что предлагаемый подход работает и дает хорошее приближение к реальности. В конце курса, когда все лекции будут прочитаны, вы сможете судить сами: является ли неокономика принципиально новой или разновидностью старой теории. Я буду обосновывать ее новизну, а вы можете сделать собственные оценки. Начнем мы с короткого отчета о проделанной работе: откуда все началось, как развивалось, что было сделано для того, чтобы сейчас иметь возможность выступать перед вами и набраться храбрости прочитать такой курс. Все началось в Советском Союзе. Мне повезло: я учился на экономическом факультете МГУ и попал в хорошие руки. Хорошие руки — это Виктор Иванович Данилов-Данильян, известный экономист, сейчас академик РАН, директор Института водных проблем.

Он давно уже отошел от экономики, что, на мой взгляд, достойно всяческого сожаления. На теоретическом семинаре, который организовали Виктор Иванович Данилов-Данильян и ныне покойный Альберт Анатольевич Рывкин, в центре рассмотрения находилась проблема, не утратившая актуальности и по сегодняшний день. Сегодня все говорят о сырьевой зависимости экономики России и о том, как от нее избавиться. Но она началась не в девяностые годы XX столетия. Сырьевая зависимость была замечена еще в конце семидесятых — в восьмидесятые годы. В то время было государственное планирование, была централизованная система распределения капитальных вложений. И наблюдалось следующее: все большая и большая доля капитальных инвестиций направлялась в нефтегазовый сектор. При этом уже тогда было очевидно, что во-первых, оставшаяся доля инвестиций, которые направляются на всю остальную экономику, сокращается, а во-вторых, это вызывает крайне негативные явления во всей остальной экономике. Иными словами, экономика за пределами нефтегазового комплекса деградировала.

Все шло к тому, что скоро в Советском Союзе останется один нефтегазовый сектор, а все остальные сектора будут отмирать, поскольку из-за недостатка инвестиций нормальный цикл воспроизводства в них был нарушен. Как выглядела ситуация и как тогда формулировалась проблема? Как в СССР принимались решения об инвестициях? На основе методик эффективности капитальных вложений. В основу методики эффективности капитальных вложений уже тогда в Советском Союзе был положен подход соизмерения затрат и результатов, в некотором смысле имитирующий принятие решений в рыночной экономике. Было понятно, что деградация всей остальной экономики диктуется нам именно рыночными принципами: инвестиции направлялись туда, где они приносили наибольший доход. (Это крайне интересная и поучительная тема, про которую можно было бы много рассказать. Добавлю лишь, что тогда же в научных кругах обсуждался вопрос о реформе ценообразования, в частности переход к ценообразованию в сырьевом секторе на основе замыкающих (предельных) затрат. Речь шла еще об одном шаге в сторону имитации рыночного механизма.

Наши оценки показывали, что в этом случае перекос в сторону сырьевых отраслей и деградация остальных секторов экономики только усилились бы. Когда наступила перестройка и все заговорили о том, что сейчас мы будем переходить прямо к рынку, то наша группа пришла от этого в ужас. Если при плановой экономике были смутные надежды на то, что сложившиеся тенденции можно будет каким-то образом изменить, то при переходе к рыночной экономике, когда решения точно будут приниматься на рыночных принципах без всяких ограничений, получится то, что и получилось в итоге. То, о чем мы все говорим как о гигантской проблеме для нашей страны сегодня. В общем, все это было известно и обсуждалось достаточно давно. Перейдем к научной стороне вопроса. Итак, применение рыночных принципов — мы это наблюдали и просчитывали — вело к таким последствиям. Однако на Западе действовали те же самые рыночные принципы и примерно в тех же условиях.

В то время, о котором шла речь, Америка не была, подобно нам, нефтяной страной (хотя отчасти и становится ею сейчас). Но за десятилетия до этого она была ведущей нефтедобывающей державой мира. Почему же рыночные принципы не привели к тому, что Соединенные Штаты стали чьим-то сырьевым придатком? Почему там решения, принимаемые на основании рыночных принципов, приводили к тому, что развивался не только нефтяной сектор, но и другие отрасли, причем достаточно бурно, что и позволило США сократить производство нефти и перейти к ее закупкам в обмен на продукцию более высокого технологического уровня? Получалось, что рыночные принципы применительно к разным странам давали разные результаты. На эту проблему могло быть два ответа. Первая версия, которую мы тщательно анализировали и продумывали: на Западе, в Соединенных Штатах, глобальные стратегические решения на самом деле принимаются не на основе рыночных принципов. Конечно, это своеобразная разновидность конспирологии. Известно, что на Западе существуют различные аналитические центры.

Можно было предположить, что они думают о чем-то стратегическом, выходящем за рамки текущей рыночной конъюнктуры, разрабатывают рекомендации, которым следует правительство. Государство ведь может принимать решения, ориентируясь на какието другие, не рыночные принципы. Примеров таких нерыночных решений в Соединенных Штатах Америки и в европейских странах много, мы их тщательно анализировали. Гипотеза выглядела правдоподобно, фактов для ее подтверждения можно было привести достаточно, поэтому в рамках нашей группы она никогда не отвергалась полностью. Хотя при этом мы всегда помнили, что конспирология — опасная штука, с которой надо обращаться крайне осторожно. Она может объяснить все, что угодно, и ее невозможно фальсифицировать.

Но были и аргументы против. Какие бы ни были thinк tanks, какое бы ни было правительство Соединенных Штатов, как бы оно ни влияло на экономику, сравнительно с советским правительством это все была ничтожная сила. Ведь в советском правительстве, в советском руководстве видное положение занимали специальные органы: Госкомитет по науке и технике, Академия наук (не сегодняшняя, а тех времен), девятка оборонных отраслей, космическая отрасль. Эти органы были очень влиятельны, выходцы из этих структур составляли основу элиты тогдашнего СССР. Однако все эти люди не могли противиться обычной рыночной логике.

Потом, когда закончилась перестройка, я достаточно долгое время работал на госслужбе, и эти вопросы для меня из теоретических превратились в практические: в девяностые годы в государственной власти на эту тему велись бурные дискуссии и пробовались разные варианты. Ведь опасность превращения в сырьевой придаток осознавалась всегда, и большинство людей, составлявших управляющий класс в девяностые годы (включая парламент, который тогда еще был «местом для дискуссий»), считало, что надо двигаться в каком-то другом направлении. Предпринимались разнообразные попытки поиска другого направления, все они заканчивались неудачно, это фиксировалось и одновременно требовало теоретического осмысления.

Но есть и другая версия ответа. Мы рассматривали не только опыт развитых стран Запада, но и самый разнообразный опыт развивающихся государств, многие из которых пытались различными способами преодолеть свою сырьевую зависимость (создавать промышленность и т.д.). Некоторые эксперименты такого рода в восьмидесятые годы еще продолжались, но те, которые закончились, закончились в основном крахом. И поэтому те эксперименты, которые еще шли, скорее всего тоже должны были закончиться крахом. Так и произошло: мексиканский, аргентинский, бразильский эксперименты ни к чему не привели (бразильский сейчас перезапущен, и посмотрим, к чему это приведет, — думаю, что ничего хорошего и сейчас ждать не следует).

Поэтому второй ответ на вопрос (он был смелым, но как гипотезу его можно было выдвинуть), почему рыночные принципы в одних случаях дают такие результаты, а в других случаях дают другие результаты, заключался в том, что экономики разные. Не с точки зрения институционального устройства, а с точки зрения каких-то других, назовем их структурными, факторов. Есть какие-то факторы, которые нам не видны, но которые делают возможным то, что в одних экономиках рыночные принципы приводят к одним результатам, а в других экономиках те же самые рыночные принципы приводят совсем к другим результатам. Это был вызов традиционной экономической теории, которая нам говорит, что все экономики одинаковые. Традиционно считается, что условной «Румынии» ничто не мешает, кроме лени и жадности ее элит (и, может быть, простого народа, что маскируется политкорректным термином «менталитет»), достичь уровня развития условных «США».

Вся теория модернизации (по которой написаны тысячи томов) утверждает, что с точки зрения экономики, кроме препятствий, исходящих от населения и властей развивающихся государств, никаких других не существует. Экономическая теория, с которой мы имеем дело, говорит, что все экономики устроены одинаково. Конечно, есть некоторые различия, которые могут по-разному влиять на динамику, но высокий уровень благосостояния всегда достижим. Поэтому, если не получается, то виноваты румыны, аргентинцы, мексиканцы, индонезийцы (список можно продолжить), а скоро будут виноваты и китайцы. Посмотрите на прессу: приближается крах китайской экономики, и западные СМИ уже заранее готовят объяснение, что китайцы, конечно, сами виноваты, иного и ждать было нельзя. Все сами виноваты".

Наблюдая на протяжении нескольких десятилетий явное несоответствие между теоретическими положениями и наблюдаемыми процессами, большая группа западных экономистов предприняла попытку разработать класс принципиально новых моделей экономического роста. Интересный обзор достигнутых результатов дан в книге Р. Лукаса «Лекции по экономическому росту». Подробное изложение моделей можно найти в обширном труде «Экономический рост», написанном Р. Барро и Х. Сала-и-Мартином. Не останавливаясь подробно на анализе этого направления современной экономической мысли, обратим лишь внимание, что некоторые из разрабатываемых моделей направлены на выявление внутренних структурных факторов экономик, предопределяющих разницу их возможностей достигать успеха.

Если экономики различаются, то чем; как уловить это различие? Какой фактор различает экономики, в силу чего у них такое разное поведение и такая разная судьба? Я долго над этим думал. И вот, B сентябре 2002 года, во время одного из обычных совещании по развитию строительного комплекса в России мне пришло в голову, какой фактор мы должны взять, чтобы понять, чем различаются экономики. Звучит он очень просто. Давайте его запишем, чтобы он был перед глазами, потому что вся лекция, да и весь курс, будет про это:

Уровень разделения труда

Дело не совсем в разделении труда, разделение труда — некий маркер, указывающий на большую целостную конструкцию, ее обозначение. Эта конструкция (с учетом того, над чем я начал работать в восьмидесятые годы) мгновенно высветила все разом: на эту проблему есть ответ, на эту проблему тоже есть ответ, на эту — пока что непонятно, но что и где надо искать, уже ясно. Поскольку речь о разделении труда, то сразу возникает несколько проблем. Первая. Получилось как в детективе: 20 лет ломал себе голову, а потом вдруг выяснилось, что все многочисленные факты, про которые я думал, укладываются в очень простую схему; сразу понятно, кто убийца. И как в хорошем герметичном детективе, когда сыщик говорит: вот убийца, вот система доказательств, начинаешь удивляться, как же ты раньше не догадался, все же было на поверхности. Вначале был страх: может быть, я придумал велосипед? Раз это так все понятно, раз все многочисленные факты укладываются в достаточно простую схему (потом я понял, что схема не так уж и проста).

Я испытал самый настоящий ужас. Сейчас он, конечно, уже ушел, я еще раз хорошо ознакомился с историей экономической мысли. Но тогда я думал: вдруг все про это знают?! На госслужбе же не можешь глубоко погружаться в науку, далеко не все читаешь, может быть, что-то упустил. Но выяснилось, что нет, не упустил. Да, были отдельные попытки, иногда весьма яркие, что-то сделать в том же направлении. Я о них походу дела буду рассказывать. Но все они так и остались эпизодами в истории экономической жизни. Второе. Страх не отпускали по другой причине. Если бы я привел какой-то новый фактор, новый термин, новое слово, но нет! Разделение труда — это вещь, известная любому экономисту, это начало начал. Открываем Адама Смита, с которого начинается любое изучение экономической истории мысли, название первой главы: «О разделении труда». Разбуди ночью любого экономиста и спроси, он ответит: «Я знаю, что такое разделение труда. Россия должна найти свое место в международном разделении труда». Все банально, про это все говорят.

Вставал вопрос, почему и у меня, и у них «разделение труда», но я вижу эту простую конструкцию, а они не видят? У Адама Смита про разделение труда всего три главки, 13 страниц. И там написано в подробностях все, что мне было необходимо, для того чтобы сделать свои выводы. Более того, я эти 13 страниц с тех пор еще 20 раз прочитал и многое дополнительно для себя открыл; у Смита очень богатое содержание. Поэтому непонятно: все говорят про разделение труда, все знают про разделение труда, все начинают говорить об экономике с разделения труда, но почему же в теории такие разные результаты, почему другие не видят того, что вижу я? Пришлось провести большую работу, чтобы понять, чем различается мое понимание разделения труда от понимания других экономистов, кроме Адама Смита, да и с этим последним пришлось хорошенько поспорить. Как бы то ни было, но после Смита что-то произошло с понятиями и со структурой теории, и разделение труда, о котором все говорят, стало из инструмента анализа фигурой речи.

Это была первая проблема, и я потратил много времени, чтобы все вспомнить, все снова перечитать, проанализировать, как устроена экономическая теория, как она эволюционировала, и что происходило с ней на протяжении 200 лет. Сейчас я с этим разобрался. С этим еще долго можно разбираться, но это должен делать не один человек, а уже, естественно, целый коллектив. И это будет очень интересная работа. Третье. Когда стало ясно, что я, с высокой степенью вероятности, имею дело не с велосипедом, мне об этом захотелось поговорить. В конце 2003-го к одному из первых я пришел к Петру Цедровицкому.

А у нас все воспитаны примерно одинаковым образом, в традициях галилеевской науки. И он сразу спросил: «Как его (разделение труда) измерить?» И действительно: как? Если мы говорим: фактор влияет существенным образом на одно, на другое, на пятое, на десятое, на поведение стран, на принятие решений, то мы должны его уметь измерять. Я тоже об этом думал. Самый элементарный, хотя и совершенно недостаточный ответ лежит на поверхности, и идеи приходят не только мне. Эрику С. Райнерту (автору книги «Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными») тоже пришел в голову тот же самый фактор: уровень разделения труда можно измерить количеством профессий.

Э. Де. Сото считает, что все проблемы развивающихся стран заключаются в том, что в них или совсем нет, или недостаточно нотариусов. Если учесть, что он путает причину и следствие, то это высказывание о том же самом.

Уже в советские времена было понятно, что в Советском Союзе по сравнению с Западом уровень разделения труда был меньше". И когда произошла интеграция, первым делом появилась куча новых профессий: все стали учиться на брокера, дилера, сомелье, мерчендайзера и т. д. Мерчендайзер до сих пор за пределами Москвы вызывает кривую усмешку, но и в Москве еще некоторые люди вздрагивают, когда слышат это слово. Но понятно, что это только первая прикидка. Проблема оказалась гораздо более серьезной, и потребовалось еще несколько лет, чтобы понять, как к ней вообще можно подступиться. Четвертое.

Меня гораздо больше волновало не столько то, как измерять уровень разделения труда, а то, применительно к чему мы собираемся его мерить? Было понятно, что не применительно к национальной экономике. Если посмотреть на ту же американскую систему разделения труда, то было видно, что она не замкнута в рамках Соединенных Штатов, это глобальная система, которая давно выползла за пределы собственно США. И вообще системы разделения труда по мере своего роста очень быстро выползают за пределы своих национальных границ. В самих Соединенных Штатах в какой-то момент чуть было не исчезла профессия металлурга и все, что с ней было связано, но металл они потреблять не перестали. К фирме понятия уровня разделения труда применить можно, но это не тот уровень, о котором мы говорим.

Так к чему мы применяем этот фактор разделения труда? В грубых примерах все просто, мы еще рассмотрим их специально, и будем разбираться, в чем они грубые. Может быть, поначалу это даже не будет заметно. Но примеры примерами, а необходимо общее и однозначное понятие. Потребовалось восемь лет, чтобы ответить на этот вопрос. Получалось так. Вроде бы есть новый подход, есть результаты, о которых можно говорить. Прогнозы, которые сбываются, есть. А вот то, на основании чего мы делаем прогнозы и достигаем результатов, долгое время представляло собой лишь смутный образ.

В 2010-м объект применения понятия разделения труда был определен, и стало ясно, вокруг чего необходимо строить теорию. Тогда я и решил, что раз в центре теории находится новый объект, то и наука должна получить новое имя. Сначала объектом была национальная экономика, и наука называлась политэкономия. Потом в центре внимания оказался индивидуум, и наука стала называться Экономикс. У нас другой объект, тот, к которому может применяться понятие разделения труда. Мы его сформулируем в другой лекции, но я дам вам понятие, о чем и идёт речь, уже сегодня. Если появился новый объект или даже система объектов, то наступил и новый этап в развитии экономической науки. Конечно, она заслуживает нового названия. Ну, не мудрствуя лукаво, я ее назвал «неокономика».

Поэтому то, что вы сейчас будете слушать, — курс неокономики. Когда мы сменили объект, то за этим пошла целая цепная реакция пересмотров всего, что сказано в экономической теории, достаточно долго мы добирались до глубин и процесс этот еще далек от завершения. Тем не менее общие контуры подхода уже ясны. Вы — первые, кто это слушает в таком объеме, который уже можно считать целостным. Итак, я вам дал отчет и рассказал, о чем пойдет речь. Теперь о структуре курса: как он построен. В неокономике — новый объект, который для своего представления требует достаточно высокого уровня абстрагирования. Его можно проиллюстрировать с помощью примеров, но это все будут достаточно сложные примеры. Поэтому, если бы я начал вводить базовые понятия, исходные абстрактного уровня, вы бы достаточно быстро выпали из процесса, не понимая, зачем я это делаю и к чему веду. И потом, когда я начну строить целостную картину, все пришлось бы повторять по второму разу. Поэтому сегодня я нечётко дам основные понятия для ознакомления.

Следующие две лекции мы будем рассматривать кейс: конкретный пример того, как фактор разделения труда работает для объяснения неких явлений реальной экономики. Причем таких явлений, по которым даже ортодоксальная экономическая наука на сегодняшний день не имеет никаких решений (хотя они сами считают, что не имеют пока удовлетворительных решений, но вот-вот их найдут). Речь пойдет о взаимодействии развитых и развивающихся государств и проблеме экономического роста в целом (с которой мы и начали). Этот кейс был изначально разобран и разработан наиболее тщательно, он показательный.

Поэтому далее, когда мы будем уже переходить к достаточно абстрактному введению понятия, работе с абстрактными понятиями, у нас будет все время перед глазами пример, я все время буду говорить, что мы с этим уже сталкивались, в другом виде, в ходе разбора этого конкретного примера. Ну а потом, когда мы эти понятия уже введем, там мы уже будем работать с ними, наращивать мясо и все остальные необходимые вещи — кожу, волосы, ногти и мозоли. Вот такая будет у нас структура курса.

Необходимо различать естественное и технологическое разделение труда.

Экономисты-классики описывали оба типа, но часто их путали.

Сегодня подразделением труда обычно понимают только естественное, а неокономика понимает еще и технологическое.


Давайте перейдем к введению понятий и рассмотрению разделения труда. Первое понимание (различение), почему я одним образом понимаю разделение труда, а все остальные по-другому, было сформулировано практически сразу, оно входило в состав общей картины, которая мне с самого начала открылась. На самом деле, одним термином разделения труда мы называем два разных явления (хотя они иногда очень похожи и взаимосвязаны): естественное разделение труда и технологическое разделение труда.

Про естественное разделение труда мы все с вами хорошо знаем из стандартного учебника экономики: на севере производят пушнину, на юге - виноград, меха обменивают на вино. Естественное разделение труда — это разделение труда, вызванное естественным преимуществом или недостатком. У кого-то есть некое естественное (как правило, природное) преимущество, у кого-то есть естественный природный недостаток. В рамках этой системы преимуществ и недостатков осуществляется обмен, торговля, и с этого обычно начинается рассказ про экономику, Когда говорят, что какая-то страна должна встроиться в международное разделение труда, имеется в виду именно естественное разделение труда. Обычно добавляют: чтобы использовать свои естественные преимущества в той или иной области. Причем список естественных преимуществ далеко не ограничивается природными, туда что только не записывают, и мы с этим будем еще разбираться. А что такое технологическое разделение труда? Вернемся к Адаму Смиту, с чего он начинает повествование? С булавочной фабрики. Труд разбит на восемнадцать операций. Работают 10 человек, так что некоторые по нескольку операций делают.

Для каждой из этих операций никаких естественных преимуществ не требуется. Требуется только аккуратность в выполнении достаточно простой операции. В естественном разделении труда естественные преимущества индивида развиваются, кузнец становится все более мускулистым, все более умелым. Пока не заболеет. Тот, кто занимается вышиванием, должен тренировать глаза различать цвета. И с точки зрения естественного разделения труда женщины лучшие колористы, чем мужчины. Есть и поло возрастные преимущества, они и у животных есть. Молодые делают одно, старые — другое, женщины — третье, мужчины — четвертое. Все используют свои естественные преимущества. А на булавочной фабрике — никаких естественных преимуществ. Основная идея технологического разделения труда в его предельном развитии: человек — существо, способное выполнять две функции: следить за показаниями приборов и вовремя нажимать на кнопки. Практически любой может с этим справиться. Большинство видов сегодняшней деятельности примерно в этом и заключаются.

Даже в торговле на бирже сегодня люди вытесняются автоматом: автомат тоже может следить за показаниями приборов и вовремя нажимать на кнопку, и делает это гораздо лучше и быстрее человека. Конечно, у автоматов регулярно бывают сбои, но и у людей они тоже бывают. Нам говорят: профессии надо учиться, а в принципе вся профессия сводится к тому, что человек следит за показаниями приборов и вовремя нажимает на кнопку. Поэтому в отличие от естественного разделения труда, технологическое разделение труда ведет к упрощению и ликвидации различий между людьми. Еще Форд говорил, что у него на заводе любой калека может найти себе работу (у Форда была своя социальная программа для инвалидов). Потому что следить за показаниями приборов может любой. Нет у него глаз — поставят звуковой прибор. Нет рук — может нажимать ногой. На хорошо продуманном заводе может работать любой калека, в этому него нет различий со здоровым человеком. И все зарабатывают себе на жизнь. С какой-то точки зрения это даже гуманно.

Технологическое разделение труда — совсем другое, чем естественное. Конечно, когда я сказал себе в 2002 году о разделении труда, то мне, конечно, пришло в голову именно технологическое разделение труда со всеми его последствиями, в том числе макроэкономическими, а любой другой экономист, когда ему говоришь «разделение труда», в основном подразумевает естественное разделение труда. Конечно, Адам Смит, которого я вам все время хвалю, тоже немало запутал этот вопрос. В первой главе он пишет все верно, про технологическое разделение труда (включая макроэкономические последствия, о которых мы поговорим чуть позже). А вот вторая глава — ни к селу, ни к городу. Начинается с того, что разделение труда возникает вследствие того, что человеку свойственна склонность к обмену. Это выглядит невероятно! Он только что описал фабрику и разделение труда внутри фабрики: подробно, сознанием дела, описав все детали. Это технологическое разделение труда и там нет никакого обмена. Лишь очень изощренный метафизический ум может там искать какие-то формы обмена. Я видел такие попытки, когда в советское время вводился внутризаводской хозрасчет.

Вроде бы единая технологическая линия, но каждый будет друг другу что-то продавать. Заканчивалось обычно это все не очень хорошо. И вся вторая глава — сплошные фантазии, к тому же он сам себе противоречит. Смит говорит: наверное, где-то в первобытном обществе был кто-то, у кого лучше других или существенно лучше других получалось не стрелять дичь, а делать луки и стрелы. И со временем он перестроился, а дичь стал получать от своих сородичей, у которых обменивал ее на лук и стрелы. И неожиданный вывод: природные различия естественных способностей людей невелики, а те различия в способностях людей, которые мы сейчас наблюдаем, — это есть следствие разделения труда. Получается классическая история прокурицу и яйцо и что было раньше. То ли сначала различия, а потом разделение труда, то ли наоборот. И пасторальная история про первобытного охотника, решившего на своей шкуре проверить, как на самом деле обстоит дело.

Исторически и политически ясно, зачем Адаму Смиту понадобилась именно такая конструкция. Своей книгой он решал политическую проблему. У него был двуединый враг: земельная аристократия и система экономических привилегий (которые эта аристократия и получала, потому что она имела политическое лидерство в Англии того времени). Для низведения земельных собственников ему потребовалась трудовая теория стоимости и весь блок, связанный с разделением труда. Для борьбы с торговыми привилегиями ему надо было провозгласить свободу торговли. Смиту показалось, что он одним выстрелом — разделением труда — убивает двух зайцев. Он объяснил, что земельные собственники — это паразитический класс, потому что земля не несет в себе никакой производительной функции, а ее продуктивность зависит от систем разделения труда, которые применяются к уже имеющимся природным ресурсам.

А с другой стороны, разделение труда связано с обменом. Препятствия обмену будут, по его мнению, препятствиями и для развития разделения труда, и, следовательно, для роста общественной производительности (со всеми негативными последствиями для государcтвeннoй казны).
А в результате Смит заложил основы понимания разделения труда только как естественного. Действительно, раз разделение труда связано с обменом, то легче всего представить себе естественное разделение труда — пример с булавочной фабрикой сюда никак не вписывается.
Ну, и пошло-поехало. Маркс, с одной стороны, гордился тем, что он придумали ввел понятие «абстрактный труд», самым непосредственным образом связанное с технологическим разделением труда. Те самые прибор и кнопка; я могу даже не знать, что у меня производится, что получается в конце; покупка ли фьючерса или выскакивает iPad в результате моих действий. Зачем мне это знать? Я свою операцию выполняю, и мне за нее платят деньги. Именно это и есть абстрактный труд.

Маркс считал это самым важным своим открытием. И в то же время он хвалил Рикардо за то, что тот более тесно, чем это делал Смит, связывал разделение труда с природным фактором, то есть с конкретным трудом по производству конкретных вещей. Но Маркс еще удерживал в голове оба вида разделения труда. Последующим поколениям экономистов это показалось сложным, и они решили, что и одного достаточно, Запомним: все время, когда мы говорим о разделении труда, мы должны понимать, о каком именно идет речь. Я все время, когда не подчеркиваю специально, говорю про технологическое разделение труда.

Тут есть проблема с термином. Термин занят. Есть понятие «технологическое разделение труда», однако этот термин применяется только к экономике предприятия. Однако Адам Смит имел в виду под технологическим разделением труда макрофактор: технологическое разделение труда пронизывает всю экономику в целом. В неокономике технологическое разделение труда адамсмитовское, то есть оно относится к экономике в целом.

В основе спора о том, чем определяется стоимость (ценность) товаров, лежит различие в понимании типа разделения труда, с которым мы имеем дело.

Мы рассмотрели два типа разделения труда, теперь рассмотрим две теории стоимости, конкурировавшие между собой на протяжении многих лет. В рамках неокономики это понятие какого-то особого значения не имеет; я им пользуюсь, но не зацикливаюсь. Что является фактором, определяющим пропорции обмена? Затраты труда либо полезность обмениваемых продуктов — вот две концепции. Если мы придем на бартерный рынок (у нас такие были в 1990-е годы, сейчас такие появились в Испании: кризис, все возвращается к своим архаичным формам), то ситуация обмена по полезности кажется естественной. А трудовая теория стоимости предстает как странная, глупая и непонятно откуда взявшаяся. Но давайте скажем пару слов в защиту трудовой теории стоимости. Откуда она появилась? Я долго в свое время над этим думал, пока наконец не нашел прямого указания у Маркса, где он буквально в одном примечании очень четко все разъяснил. К сожалению, не могу до сих пор найти, в какой работе это примечание. Все пересмотрел.

Бывает так: показалось, разрешило загадку и пропало. Сторонники трудовой теории стоимости не проговаривали, но все время подразумевали, что у предметов есть разная полезность и разная нужность. Однако они исходили из ситуации исходного пункта развития экономики, связанного как раз с разделением труда. Исходный пункт — человек (семья) сам все производит, что ему необходимо: хлеб, одежду, словом, ведет натуральное хозяйство. Внутри натурального хозяйства, конечно, он производит то, что считает для себя наиболее полезным, но представление о полезности находится исключительно внутри его головы.

И вот происходит акт разделения труда. Принимается решение, что это мы не будем производить, потому что можно это получить со стороны, произведя чего-то другое, что у меня хорошо получается, и обменяв. При принятии решений здесь полезность не имеет никакого значения. Полезность определена заранее. Мы знаем, ради чего мы все это делаем. Это решение принимается на основании только соизмерения затрат труда. Теперь мы можем меньше затратить труда на то, чтобы получить ту же самую полезность. Или увеличить получаемую полезность при тех же затратах рабочего времени. Вот основа теории стоимости. Вот какую ситуацию рассматривает трудовая теория стоимости, А теория обмена, основанного на полезности, не предусматривает никаких затрат труда. У меня есть вещь: неизвестно, откуда она взялась. Просто есть. У тебя есть вещь: тоже неизвестно, откуда она взялась.

Мы не собираемся их ни производить, ни воспроизводить, вообще даже об этом не думаем. Есть термин, в марксистской литературе он употреблялся: «экономика блошиного рынка» (или «экономика рантье», Николай Бухарин написал такую книгу). Мне откуда-то что-то досталось — от бабушки, от папы, просто нашел на чердаке, на улице. Оно мне не очень полезно — так я пошел и обменял на что-то более полезное. В этой ситуации сравнение идет по полезности. Здесь нет регулярного производства, а только разовые сделки, и это серьезное возражение против теории обмена по полезности. Рыночную ситуацию мы себе представили. Давайте теперь все же включим туда производство. Гробовщик делает гробы и продает на рынке. Какая полезность гроба для гробовщика, вот того количества гробов, которое он производит? Ну, вообще ему нужен один, и желательно как можно позже. А он их производит десятками и сотнями. Какая полезность? С чем он может сравнивать полезность этого самого гроба? А с другой стороны ему противостоит булочник, который выпекает тоннами булки; какая полезность для булочника этих тонн булок, которые он производит?

Конечно, всё не так глупо, как я вам сейчас описал. Хотя я встречался с людьми, получившими высшее экономическое образование, которые не понимали и таких вещей. Предполагается, что гробовщик (у которого есть ресурсы — труд, материалы и т. д.) каждый раз, практически ежесекундно или при начале каждого нового производственного цикла, то есть при начале изготовления своего продукта, все время рассматривает альтернативные возможности. Вроде как «а не начать ли мне печь булки?». Реальную ценность для него имеют только исходные ресурсы, и он все время рассматривает альтернативные пути использования этих ресурсов. Например, пустить ресурсы на то, чтобы все необходимое (булки, одежду) производить самому. И только сравнив все варианты, принимает решение, что в настоящий момент легче произвести гробы. На самом деле, это возврат примерно к той же самой схеме, которую я вам описал для теории стоимости. То есть решение принимается также на основе соизмерения затрат.

Здесь я нечаянно польстил ортодоксальной теории. На самом деле, ситуация перехода к другой системе разделения труда ортодоксией не принимается во внимание. Гробовщик сравнивает эффективность своей деятельности с эффективностью других уже существующих ремесел. B ортодоксии система разделения труда всегда задана, в то время как трудовая теория стоимости предполагает сравнение разных систем разделения труда. К этой теме я еще вернусь в третьей лекции.

Поэтому: у обеих концепций есть своя сфера применения. Мы в дальнейшем в примерах увидим, что можно пользоваться и той и той, если понимать, в каких случаях надо пользоваться одной, а в каких случаях надо пользоваться другой. В этом смысле никакого противоречия или войны между ними нет. Есть разные ситуации, которые неправомерно обобщаются на всю экономику в целом.

1-26
Tags: Тексты из книг
Subscribe
promo tomas_morr may 25, 2016 14:46 36
Buy for 100 tokens
Есть такой учёный - Сергей Савельев. Его основная мысль состоит в том, что мозг испытывает самое большое удовольствие от простого бездействия. Именно поэтому люди так не любят трудиться, особенно умственно. И при этом Савельев не советует бездействовать. Он может вам посоветовать пить,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments